?

Log in

No account? Create an account
antoin
Cry 'Havoc!', and let slip the dogs of law!
antoin — финансы — ЖЖ 
29-ноя-2014 09:39 pm - Про историю права
We Do Not Sow
Когда вижу дискуссии правоведов «о высоком», с латынью и прочими терминами, которые полезны для теста «Попробуйте вспомнить значение этих слов, чтобы понять, вы сегодня вымотались на работе совсем или почти», то нередко вспоминаю ситуацию, которую можно видеть в области истории договорного права (включая англоязычную). Дело в том, что большинство академических исследований в этом жанре имеет неверные заголовки: клюнув на «Историю итальянского права», вы скорее получите очередное многословие про воззрения Бальдуса де Убальдиса, а под соусом «Истории английского права» вам подадут вывод об отсутствии понятия договора в Средние века. Синдицированные кредиты, способы обеспечения исполнения и рамочные договоры поставки, которые заключали итальянские и английские купцы в то время? Нет, не слышали. Такие бытовые материи обычно не удостаиваются высокой чести попасть под перо подобным авторам. Прочитайте лучше ещё немного про эволюцию взглядов кабинетных сидельцев на то, каким должно было бы быть право. Зря, что ли, они придумывали всё это, пока крутобокие корабли брали курс на Гоа или Александрию.

В итоге читатель, желающий лучше узнать живое средневековое договорное право, а не только университетские мысли об идеальном праве, с большей пользой потратит вечер и бокал коньяка за чтением книг по истории экономики, благо их уровень в последние лет тридцать растёт на глазах. И в этом есть интересный парадокс: хотя право прежде всего служит экономике, история экономики в итоге оказывает услугу истории права.

Благодаря экономистам мы, например, знаем, что материала для исследователей осталось предостаточно. Не знаю, что сохранилось от судебной практики времён Траяна или хотя бы Марка Аврелия, но европейские архивы поражают воображение. В той же Испании по 16 веку осталось огромное количество документов, в Англии тоже, а уж в Венеции… Светлейшая не знала ни мятежей, ни революций, ни пожаров, ни завоеваний. Её архивы ничто не уничтожило. Вроде бы, даже варвары Наполеона ломали и грабили в Венеции лишь произведения искусства, но не уничтожили хранилищ документов. Это непаханое поле, на котором пока что видны лишь редкие экономисты и милитаристы, но не юристы. Но про Венецию не говорят студентам юрфаков. А как можно давать курс истории права и государства без опыта главной экономической сверхдержавы своего времени? Видимо, сама мысль о естественном приоритете изучения права наиболее экономически развитых стран своего времени чужда многим юристам.
Duke of Alba
Наблюдая за тем, какой искажённый вид принимает история Испании в массовом сознании, трудно сдержаться от ругательств по-арамейски. Видите ли, дорогие моему сердцу читатели, с давних пор я придерживаюсь мнения, что если что-то делаешь, то делать это надо до конца и наилучшим образом. Но что же делают поп-историки? Они никогда не доводят свои идеи до кульминации (логической, драматической, транцедентальной, метафизической, нужное под.). Они начинают отважно, сводя всю экономику Испании к поступлениям золота из Нового света (к чёрту серебро и прочие колониальные товары, всё кроме золота - это не круто!), но на этом и останавливаются. Можем ли мы мириться с таким объяснением? Ни за что! Разве хватило бы одного лишь золота Индий для поддержания зловещей тени Габсбургов над свободомыслящей демократичной Европой? Ни в коем случае! Почему упускается из виду, например, кровавая рука Ватикана? Я требую издания книг в чёрно-красных обложках, которые будут посвящены удивительному круговороту золота в природе: тому, как в зловещих застенках церковники вытапливали золото из несчастных еретиков, чтобы потом передать это золото испанским королям для покорения других еретиков - тех, которые с оружием в руках и без перерывов на обед отстаивали свою свободу притеснять католиков. 

Придётся нам вместо приятных глазу работ поп-историков обратиться к работам историков скучных и педантичных. Например, к Эллиотту:
"Финансовый вклад испанской Церкви в габсбургский империализм в шестнадцатом и семнадцатом веках все ещё ожидает достойного исследования, но его значение трудно переоценить. В то время, как принявшие лютеранство государи получали огромную прибыль от разрыва с Римом и разграбления церковного имущества на своих землях, короли Испании показали, что обирать Церковь можно было с тем же успехом и без тягот разрыва с Папой, и что долговременные преимущества этого метода были как минимум такими же, а, пожалуй, даже более значительными. Папам было трудно отказатьcя от финансовых уступок, пока Вера всюду подвергалась опасности из-за распространения ереси; а испанская Корона, не ограничивая "право мёртвой руки" [владение Церковью землёй без права распоряжения ею], помогала аккумулированию собственности в руках Церкви, где её легче было облагать налогами.
[Нажмите, чтобы прочитать]

Прямые платежи, которые испанская Церковь направляла Короне в правление Карла V, состояли из tercias reales или одной трети всей десятины, собранной Церковью в Кастилии, и subsidio, налога на церковные ренты и доходы во всех испанских королевствах. Ставка subsidio была установлена соглашением Короны и Папы, но в действительности зависела от регулярных решений духовенства. К ним будет добавлен в 1567 году excusado, новый налог, призванный помочь финансированию войны во Фландрии и состоящий из полного размера десятины с самого ценного объекта собственности в каждом приходе. Помимо этих постоянных налогов Корона также получала доход вакантных церковных должностей и, самое важное из всего, земли и доходы Военных Орденов, которые были на постоянной основе переданы Короне Папой Адрианом VI, бывшим детским учителем Карла V, в 1523 году, и вскоре после этого распределены среди банкиров в качестве обеспечения кредитов.

Наконец, испанские короли получали один очень важный налог, дарованный им папским решением и уплачиваемый как светскими лицами, так и священниками: cruzada. Изначально его ввели как чрезвычайный, для помощи в борьбе с маврами, но он стал постоянным источником королевских доходов при Карле V. Его собирали каждый третий год с каждого мужчины, женщины и ребёнка, желавшего получить индульгенцию. При минимальной ставке в 2 реала за индульгенцию, этот налог давал императору около 150 000 дукатов в год - не намного меньше, чем доходы от Америки [200 000]".

При Филиппе II налоговая система сильно изменилась, равно как и доходы из Индий. Общая сводка доходов Испании за период 1555-1596 (Drelichman & Voth):
1) налог с продаж - 85 628 000 дукатов;
2) таможенные сборы - 38 155 000;
3) платежи за монополии - 23 900 000;
4) прямые налоги - 17 993 000;
5) millones - 8 018 000;
6) церковные взносы - 41 383 000;
7) конфискации - 7 407 000;
8) доходы от Индий - 56 622 000.
Всего 279 094 000 дукатов.


Вот как-то так. По-моему, даже только из вышеприведённого можно высосать пару томов с невероятными разоблачениями и откровениями, так что Генри Кеймен зарыдает от осознания своей посредственности на поприще поп-истории. Обсуждаемые на всех перекрёстках доходы Гарри Восьмого от реформаторства действительно в сравнение со взносами испанской Церкви не идут, особенно учитывая скорость их разбазаривания с минимальной отдачей. Кроме того, можно заметить, что по сравнению с доходами от Индий церковные платежи отличались регулярностью, а не колебались скачками вверх-вниз, благодаря чему эффективнее использовались в планировании расходов. Когда же в 17 веке доходы от Индий резко рухнули, церковные платежи не только остались прежними, но даже выросли вместе с другими налогами (что очень эффективно придушило экономику: такие поборы могут быть лишь экстренными и временными, и если они не тратятся на немедленные эффективные реформы, то...).

Специально для тех, кому лень читать, замечу прямым текстом, что вышесказанное - вовсе не про сравнение разных источников доходов. Наоборот, скорее про то, что с одинаковой лёгкостью можно строить какие угодно теории. В действительности же сравнение будет заведомо ущербно, поскольку надо учитывать десятки различных факторов, причём на основе заведомо недостаточной информации. Даже простую операцию мысленного исключения какого-то вида доходов из бюджета нам не довести до нормального анализа последствий таких обстоятельств. Так что серьёзный разговор на эти темы пока невозможен, если только не снабжать каждое предложение гипотезирующими (гипостазирующими, анестезирующими, гипнотизирующими, нужное под.) оговорками третьей степени. Так что лучше закончить словами Сервантеса:

"Причина, по которой у Испании нет ни денег, ни золота, ни серебра, в том, что они у неё есть, а причина, по которой у неё нет богатства, в том, что оно у неё есть".

captain
Очень характерная и жизненная история про голландцев, обожаю такие.

"...Готовясь к поставкам фуража и продовольствия для очередной военной кампании, 1763 года, голландский рынок накалился добела.
Все кредитнулись, перекредитнулись, купили опционы на муку, хлеб, сено, овёс, затем купили фьючерсы на опционы, затем кредитнулись под залог фьючерсных контрактов, которые должны были принести прибыль, застраховали риски, перепродали страховки, вложив все деньги в профильные фирмы, выпустили акции, продали их, взяли кредит под грядущий рост этих бумаг и снова его вложили в дело.
Расселись кружочком и стали ждать..."

http://mos-art.livejournal.com/462779.html
Duke of Alba
(Эту тему недавно описал george_rooke, но по его просьбе я попробую рассказать другую историю этих событий, основываясь в первую очередь на лучшем по сей день исследовании их Коньерсом Ридом, осуществлённом строго по первоисточникам. Заодно, можете сравнить разницу между историческими данными и тем, как события подаются в Оксфордском национальном словаре и биографии Фрэнсиса Дрейка)

Одним из самых интересных дипломатических конфликтов XVI века был спор Англии и Испании по поводу жалованья армии герцога Альбы, длившийся целых пять лет. Но не будем забегать вперёд и начнём с самого начала.

В начале ноября 1568 года четыре небольших каботажных судна и один среднего размера корабль выскользнули из испанских портов и направились в Антверпен. Корабль был нагружен шерстью, каботажники прочими товарами, но среди этого груза были 155 сундуков с золотыми монетами. Эти деньги вывозили из Испании генуэзские и испанские банкиры, получившие от короля лицензию на предоставление ссуды герцогу Альбе во Фландрии. По лучшим расчётам, учитывающим показания всех сторон, эта ссуда составляла 85 тысяч фунтов стерлингов. Фламандской Армии её бы хватило минимум на полгода, а то и на год. Кроме того, конечно, были на борту и иные деньги, вывозимые контрабандой. Сколько — неизвестно, поскольку генуэзцы не решились потом их просить, но один из подсчётов приходит к сумме в 40 тысяч фунтов стерлингов (что явно преувеличено, поскольку такую сумму никто бы не постеснялся истребовать).
Удивительно, но такой ценный груз отправили практически без охраны. Скорее всего, банкиры считали, что так все сочтут рейс малозначительным, и небольшой флот сумеет проскользнуть без происшествий. Корабль, по всей видимости, даже не сопровождал каботажные суда, а прибился к ним случайно.
Небольшой флот попал в сильные шторма в Бискайском заливе, а кроме того заметил гугенотских корсаров с наветренной стороны. Не известно, из-за погоды, или из-за корсаров, но суда укрылись в английских гаванях. Испанские свидетели утверждали, что из-за погоды — они доказывали, что от англичан им требовалась только надёжная гавань, чтобы переждать шторм. Англичане, естественно, упирали на корсаров, из-за которых потребовались активное вмешательство для спасения испанской собственности.
Мощь штормов неоспорима, но и корсары были серьёзным фактором. Судя по всему, они пытались подкупить чиновников в Плимуте и Саусхэмптоне, чтобы получить разрешение на грабёж испанских судов прямо в английских портах. В Саутхэмптоне корсары даже попытались напасть на испанский корабль и были отбиты силой оружия. В любом случае, у английских чиновников было достаточное оправдание, чтобы перевезти груз с судов на берег. Неизвестно, было ли это сделано с согласия испанских команд или вопреки их протестам, однако вооружённого сопротивления точно не было. Чуть позже сундуки с деньгами были доставлены в лондонский Тауэр (по пути, естественно, из них уже немного поворовали). Отдавать деньги англичане отказались, испанцы обиделись, и понеслось...
Вышеописанная часть истории хорошо известна, но далее многие историки теряют интерес и бегут к финалу, говоря лишь о захвате английской собственности в испанских портах, захвате испанских товаров в английских портах и прекращении торговли между этими странами на пять лет. Конфликт по поводу жалованья для армии Альбы оказался затерянным среди прочих бурных событий тех лет: приключения Марии Стюарт, восстание на севере Англии, папское отлучение Елизаветы, заговор Ридольфи, войн Альбы в Нидерландах, восстание морисков в Испании, битва при Лепанто, французские религиозные войны и т.д. Однако, этот дипломатический кризис служит хорошим показателем того, как взаимодействовали Англия и Испания сообразно с меняющимся балансом сил в Европе.


Уильям Сесил


Читать дальше...Свернуть )
captain
Отдельной и ещё недостаточно изученной областью истории права является история пиратской экономики и права. Между тем, именно пираты заложили основы современной экономики (в первую очередь, английской), а потому логично, что и современное право несёт в себе черты права пиратского.
Например, как расплачивается пират в тавернах, кабаках, трактирах и притонах? Естественно, мелкой разменной и крупной трудноразменной монетой испанского происхождения. Где хранит эту монету пират? В кошельке. А где хранит монеты удачливый пират? Естественно, в сундуке, который он с собой не носит, а спит на нём с ножом в зубах. Тут же мы сталкиваемся с юридическими и неюридическими затруднениями. Испытанный порядок действий прост. Нужно сходить в кабак? Взял горсточку золотишка, закопал сундук, нарисовал карту, сходил в кабак, утром обнаружил что спьяну забыл где закопан сундук, нашёл карту, пошёл отрыл сундук, лёг снова спать на сундуке с ножом в зубах, видя во сне стройных мулаток.
Но пиратская правовая мысль на этом не остановилась. Можно сделать вывод, что был изобретён следующий способ: разделить сундук на несколько мешочков, зарыть их в разных местах, а потом расплачиваться с трактирщиком картами. Да, будет соблазн, чтобы количество карт превышало количество закопанных мешочков. Вы скажете - да это вызовет инфляцию, нехватку ликвидности и кризис доверия между контрагентами! Но ведь есть ненулевая вероятность, что при встрече двух обладателей одинаковых карт между ними возникнет оживлённая дискуссия, которая обычно приводит к падению инфляции. В результате способ прижился, и те дурно намалёванные карты с красными крестиками стали наиболее очевидными предшественниками современных кредитных карт.

captain
Отмена Нантского эдикта эдиктом Фонтенбло имела катастрофические последствия для внешнеполитического положения Франции. Затухающий огонь протестантизма вспыхнул с новой силой во многих странах, и вокруг него консолидировались многочисленные враги Людовика XIV. Но давайте посмотрим на то, какие последствия эмиграция гугенотов имела для внутренней экономики Франции.
Это интересно для освещения одного заблуждения, распространённого среди тех, кто не читал Зомбарта и неправильно прочитал Вебера: что развитие экономики напрямую связано с протестантами. Есть протестанты в стране — экономика развивается. Нет протестантов, одни католики — дело труба. Так и тут: вот, говорят, посмотрите в какой упадок пришла экономика Франции сразу после изгнания гугенотов Луи XIV! Как обогнала её Англия! Примитивная, но живучая теория.
Попробуем оценить это утверждение по порядку.

1. Общее положение гугенотов.
В семнадцатом веке гугеноты и католики уже не вели таких яростных войн, как в XVI, а после взятия Ля Рошели Луи XIII и Ришельё военных выступлений тоже не было. Баран устал биться лбом о новые ворота. Гугеноты, всё же, оставались довольно замкнутой социальной группой, которая резко выделялась среди остального населения. Одежда, поведение, религиозные обряды — всё это позволяло католикам видеть гугенота за версту. Подчёркнуто аккуратные, скромные, серо-коричневые, трудолюбивые, но очень скучные ненавистники танцев, музыки и смеха — этот стереотип во многом очень верен. Как и в XVI веке, гугеноты составляли меньшинство населения — при самых щедрых расчётах не более 10%. Нетерпимость к инакомыслящим и ненависть к компромиссам сторонников никому не прибавят, а этого у протестантов всегда хватало. Правительство всё же не было враждебным к гугенотам и строго соблюдала условия Нантского эдикта и Алэйского эдикта. Общество их не принимало и дискриминировало в мелочах, но погромов тоже не было.
После начала правления Луи XIV, особенно в конце 1670-х гг. гугенотам становилось всё менее кошерно. Звучали мнения, что король хочет уничтожить протестантизм и объединить королевство под одной религией. По большей части это была антикоролевская пропаганда, но кое-какие реальные дела Луи XIV тоже совершал. Например, за малейшие нарушения закрывал один протестантский храм за другим, дал разрешение гильдиям поставить условием членства в них религиозную католическую клятву, постепенно выдавил протестантов из многих профессий и стремился регулировать их религиозную и личную жизнь. Одновременно велась пиар-кампания по переходу в католичество, опиравшаяся на образование, пропаганду, взятки, экономическую дискриминацию и другие более или менее «мягкие» ходы. А с 1681 года начались игры посерьёзнее — в Пуату интендант начал расквартировывать королевских драгун в домах гугенотов. Протестанты в ответ назвали режим Людовика «правление ужаса».
В годы, предшествовавшие и следующие за отменой Нантского эдикта Францию покинули примерно 200 000 мужчин, женщин и детей (Луи XIV преувеличивал, когда говорил, что уехали почти все и осталось не более полутора тысяч). Это была очень разнородная масса, в которой были и торговцы, и крестьяне, и деятели культуры, и военные, и дворяне, и капитаны и финансисты — кто угодно. Вместе это равнялось 10% всех французских гугенотов, остальные выбрали переход в католичество, в основном, чисто внешний. Таким образом, за 20-30 лет эмигрировал 1% населения Франции. Такая цифра уже вызывает сомнения в решающем вкладе эмигрантов в экономику. Может быть, именно поэтому многие историки старались преувеличить количество уехавших. Ну да ладно, мало ли как тогда влияли отдельные личности, какие были цепные реакции и прочее. Представим, что все уехавшие были великими предпринимателями, а на фоне крестьянского большинства 200 000 были весомой цифрой.Читать дальше...Свернуть )
captain
Все знают, что европейским торговцам и банкирам в средние века приходилось сообразовывать ведение бизнеса с требованиями религии. Развилась целая система уловок, позволяющих обойти не только запреты христианства, но и собственную совесть.
Такие же запреты были и у мусульман. Вот только если в Европе атеистическое мировоззрение вскоре полностью избавило область финансовых услуг от религиозных норм, в мусульманском мире с этим было туго. Так что банковское дело (как и вообще право) в исламе вплоть до двадцатого века находилось в крайне примитивном состоянии. Даже искать способы обойти запрет шариата на выдачу денег под проценты почти не пытались. Но всё меняется, и быстрый рост цен на нефть сделал как никогда полноводными денежные потоки в одарённых природой мусульманских странах. Как это всегда бывает, теологи и деловые люди пришли к выводу, что кое-что в этой сфере надо бы переиначить.
Так с 1973 года начали один за другим возникать исламские банки, чья деятельность полностью соответствовала законам шариата, а также исламские отделения в банках обычных. Сейчас в мире насчитывается более трёхсот исламских банков, их общие активы превышают $500 млрд. при ежегодном росте от 10 до 15% (данные швейцарского банка UBS, который открывает у себя исламское отделение). Даже в Москве существовал созданный в 1991-м "Бадр-Форте Банк", у которого в прошлом году была отозвана лицензия.
В чём их особенности? Исламские банки не получают процентов (по-арабски — риба), не могут вести дел в условиях неопределённости, что является майсиром (азартной игрой), не должны получать доходы, возникшие из случайного стечения обстоятельств. Кроме того, они не вправе финансировать производство и торговлю товарами, определёнными исламом как нечистые (свинина, алкоголь, табак, наркотики и т.д.). Это только некоторые из их многочисленных религиозных запретов (харам). Но в экономике исламские банки выполняют те же функции, что и обычные: осуществляют платежи в стране и за рубежом, а также являются финансовыми посредниками.
Для того, чтобы не впадать в тяжкий грех получения процентов, считается, что исламский банк участвует как в прибылях, так и в убытках клиента. Если обычный банк при получении средств своих вкладчиков и последующей передаче их другим клиентам назначает цену денег в форме ссудного процента, то исламский вместо получения процента делит полученную кредитором прибыль сначала с ним, а потом — со своими вкладчиками. Если предпринимательская деятельность кредитора принесла убытки, они также делятся между кредитором, банком и его вкладчиками. В итоге вознаграждение исламского банка или вкладчика является результатом предпринимательской прибыли, а не гарантированным с самого начала и фиксированным по абсолютной величине ссудным процентом, который полностью выведен исламом из экономического оборота. Говоря европейскими терминами, исламская банковская деятельность становится полностью инвестиционной.
В результате соблюдения этих запретов, в исламских банках плата за их услуги выше, чем в обычных, когда они действуют на одних площадках. Одна из причин — требования соответствия принципов их деятельности не только шариату, но и международным стандартам Sarbanes-Oxly и Basel II. Поэтому исламским банкам приходится бороться за свою клиентуру и добиваться конкурентоспособности, в связи с чем их услуги нередко привлекают и немусульман.
В общем, всё происходит аналогично истории Европы (только как всегда с опозданием), и можно надеяться, что тенденции к отходу от соблюдения религиозных норм в мусульманской части мира будут только усиливаться, а отжившее своё запреты будут забыты.
captain
Золото, пряности и сукно: истоки бирж

Итак, вторая половина XVI века — начало XVII. Пепел Клааса отстукивал на сердце Нидерландов зажигательную чечётку, и они раскололись пополам в своей борьбе за независимость от Испанской империи. Там, где кипит бойня, коммерция затухает. Ряд битв в провинции Антверпена и штурм самого города оставили после себя руины и опустошённую землю, заваленную гниющими трупами. Деловая активность сместилась в Амстердам, столь же удачно расположенный, но более безопасный. Ранее через его порт уже проходили около 60% мировых грузовых перевозок — главным образом материалы для постройки судов и зерно (здесь в конце ХV века расположился самый большой хлебный рынок Европы). Теперь же, после падения Антверпена, Амстердам расцвёл как никогда. Между 1570 и 1640 годами население увеличилось с 30 до 139 тысяч человек. Ни одна другая гавань мира не могла соперничать с амстердамской: каждый день здесь толпилось до восьми тысяч судов, приплывших из Испании, Португалии, Англии, Индии, Америки, Англии, Скандинавии, Балтики...
Причины взлёта Амстердама просты. Нидерланды в XVII веке сильно отличались от остальной Европы. Здесь была самая большая плотность населения, самая большая доля городского населения (около половины всех жителей), важнейшие торговые пути нуждались в перевалочном пункте именно в этом месте. Ещё в ХV — ХVI веках голландцы потеснили знаменитую Ганзу и захватили торговлю с Балтийским морем, вывозя оттуда хлеб и лес. Огромные флотилии безостановочным потоком уходили на промысел сельди, и Амстердам, по местной поговорке, «вырос на селёдочных костях». Прежняя соперница Антверпена, Лионская биржа во второй половине XVI века тоже сдала позиции — её погубила налоговая политика французских королей и чума. Амстердам остался без конкурентов.
Для торговли в нём было всё: и добротные корабли, и многочисленные купцы с банкирами, и товары со всех концов света, и склады, район с которыми был как будто особой страной. При амстердамской бирже впервые создали специальный огромный склад, где хранились поступающие в город товары и товары, участвующие в биржевых сделках. Другой особенностью Амстердама, отличающей его и от Антверпена, и от Брюгге, был собственный торговый флот. Десятки и даже сотни кораблей, принадлежавших городскому совету и купцам — их было больше, чем английских, французских и испанских торговых кораблей вместе взятых. И поэтому ключевую роль здесь стали играть именно голландцы, а не представители разных стран, как это было в Антверпене. Голландцы почти безраздельно хозяйничали на берегах Южной и Юго-Восточной Азии. Индийский океан был их «внутренним морем».Читать дальше...Свернуть )
captain
Даже хотя я и люблю больше других историю XVI и XVII века, но, положа руку на сердце, честно готов признать, что для Европы времечко это было то ещё. Грязное и жестокое. Резкие сдвиги в мировой экономике обрушили уровень жизни во всех странах западнее Московского царства, громадная инфляция обесценила заработки, чума и другие эпидемии собирали обильную жатву, а пуще других четырёх Всадников свирепствовала война, не прекращаясь почти ни на год во всех уголках.
А население-то росло, и продовольствия надо было всё больше. Тогда-то и стали увеличивать объёмы ввоза зерна, скота и прочих съестных припасов из Венгрии, Польши, Балтики. Прибыли это приносило огромные. Естественно, что в погоне за увеличением экспорта тамошние землевладельцы наплевали на развитие промышленности и только гнали, гнали на Запад телеги. Результат был прогнозируемым.

«Аристократические сообщества Восточной Европы были «обществами без государства»... В результате сформировались экономические комплексы колониального типа, экспортировавшие сырьё и ввозившие готовую продукцию. Восточная Европа поразительным образом подпитывала прогресс Запада своей усугублявшейся отсталостью...» — Richard Mackenney. "Sixteenth Century Europe. Expansion and Conflict".
Чем мне нравятся англичане — никогда не стесняются называть вещи своими именами.
This page was loaded ноя 16 2019, 12:17 am GMT.