Хотя я был в Риме ещё в сентябре прошлого года и сразу обещал некоторым друзьям-милитаристам фотографии из музея в Кастель Сант-Анджело, будем считать, что пост специально приурочен к сегодняшней дате. (сразу замечу, что в фотографировании я полный ноль, и обрабатывать фотографии тоже так и не научился)

Каждый год 6 мая швейцарская гвардия Ватикана принимает присягу новых товарищей по оружию. Этот торжественный ритуал напоминает о самом славном дне в более чем 500-летней истории этого подразделения. 6 мая 1527 года, когда оборона Рима была прорвана, и имперская армия хлынула внутрь, надежды на спасение больше не было, гарнизон сдавался в плен. Но неполные две сотни швейцарских гвардейцев и немногие другие солдаты, пришедшие умирать рядом с гвардией, дали последний бой ландскнехтам. Они встретили врага близ собора Святого Петра. Кто-то из них сражался и пал у обелиска (сейчас он стоит посреди площади, а раньше располагался на Кампо Санто, старинном немецком кладбище слева от собора, если стоять к нему лицом), кто-то на ступенях, а кто-то внутри собора, но все они дрались отчаянно и не просили пощады.

В тот день гвардия пала почти в полном составе. Выжили лишь те немногие швейцарцы, которые сопровождали Папу Климента VII, бежавшего в замок Св. Ангела по «пасето», соединяющему замок с собором Св. Петра. Раненого капитана гвардии отнесли в его дом, но ландскнехты, ворвавшись и туда, изрубили отважного офицера на глазах его жены. Говорят, что швейцарцы погибли, поскольку защищали Папу и прикрывали его отход до последней капли крови. Возможно, такая мотивация тоже имела место, но мне кажется, что умирали они не столько за это, сколько за свою швейцарскую гордость. Стойкость этих наёмников всегда стоила больше мужества иных патриотов, и в прямом, и в переносном смысле. По-другому они просто не умели. Как и во многих других безнадёжных ситуациях, швейцарцы дорого продали свои шкуры, заслужив безусловное уважение даже среди врагов... Впрочем, по крайней мере, для них всё кончилось, а вот тем, кто отступил в замок, предстояла долгая оборона и бесславная капитуляция.
( Читать дальше... )

Трудно удержаться от улыбки, когда наталкиваешься на некоторые истории из жизни художников Ренессанса, даже если эти анекдоты давно знакомы. В последние дни в рамках погодного диссидентства я как раз читаю про солнечную Италию, в частности книгу Хибберта о Медичи (если интересно, то это довольно неплохой, умиротворяющий науч-поп, который хорошо идёт после рабочего дня), и там, конечно, подобные рассказы встречаются на каждом шагу. В частности, хочу поделиться с вами цитатой о Фра Филиппо Липпи:

«...его интерес к искусству казался священникам единственной добродетелью Фра Филиппо. Он был вруном, пьяницей, развратником и мошенником. Его старшие товарищи вздохнули с большим облегчением, когда он оставил монастырь, отрёкся от клятв и во время плавания с друзьями близ побережья Анконы угодил в плен к мусульманским пиратам. После освобождения он добрался до Неаполя, а потом вернулся во Флоренцию, где его замечательный запрестольный образ, выполненный для монахинь из Св. Амброзио, открыл его незаурядный талант самому Козимо де Медичи. Не обращая внимания на репутацию Филиппо как блудника и воришки, Козимо пригласил его к себе на работу. <...>

по клику на этом фрагменте он откроется в увеличенном виде, а вся картина - здесь

Во время написания запрестольного образа для монахинь из Св. Маргариты в Прато похотливый взгляд Фра Филиппо пал на одну из молодых послушниц, Лукрецию, дочь Франческо Бути из Флоренции. Он начал ухаживать за нею и уговорил монахинь разрешить ему использовать её как модель для Мадонны на его картине, после чего соблазнил её и выкрал. Она родила ему сына, Филиппино. Козимо, считая, что пора бы счастливому отцу остепениться, получил для Липпи разрешение на брак от Папы, которому тактично подарил несколько маленьких примеров работы Фра Филиппо.

На тот момент распутство Филиппо уже доставило Козимо немало неприятностей во Флоренции. Когда его охватывала неутолимая страсть, Филиппо более не мог концентрироваться на работе и потому постоянно сбегал из своей студии во Дворце Медичи, поспешно выбирался на улицы через задний двор и исчезал на Виа Ларга в поисках женщин. В итоге Козимо, который всегда любил чётко договариваться с художниками о работе, цене и твёрдом сроке, запер Липпи в его комнате и сказал, что художника не выпустят, пока он не закончит картину, за которую взялся. Липпи тогда раздобыл ножницы, разрезал на полосы простыни со своей кровати, связал их, спустился по этой верёвке на улицу и был таков. Найдя его и уговорив вернуться, Козимо был так благодарен, что «решил в будущем пытаться удержать его хорошим расположением и добротой и разрешил ему уходить и приходить по желанию». Потом многие слышали, как Козимо говорил, что к художникам надо относиться с уважением вместо того, чтобы считать их простыми ремесленниками, как привыкли патроны того времени».

Ничего не могу поделать, но такие художники во всех отношениях интереснее какого-нибудь благостного и унылого Фра Беато Анджелико.

Сегодня Готтфрид (Гёц) фон Берлихинген известен главным образом благодаря своей железной руке — примечательному протезу, с помощью которого он мог уверенно держать перо, карты, поводья, меч и копьё (а какой хук справа!). То есть, понятно, что биография этого рыцаря была тем ещё романом, но именно увечье выделило Берлихингена из десятков таких же сорвиголов, придав его образу мрачную необычность.
Однако, повышенное внимание к удивительному протезу и его носителю возникло далеко не в XVI веке — оно опирается скорее на Гёте и его последователей (в конце концов, приписанная Берлихингену известная нецензурная фраза «er kann mich im Arsche lecken» — тоже продукт немецкого поэта-романтика). Что уж говорить про произведения, в которых руке Берлихингена приданы магические свойства...



Интересно то, как о железной руке писал сам Гёц в мемуарах. Например, схватку, в которой он (в 23-24-летнем возрасте) лишился правой руки, он описывает достаточно подробно, но совершенно отстранённо. Как всякий уважающий себя ренессансный воин, Берлихинген не делится с читателями какими-либо переживаниями и эмоциями по поводу боли и увечья — он пишет лишь о том, как впал в полное отчаяние и даже просил бога о смерти, поскольку без правой руки перестал быть воином. (Здесь современные учёные пускаются в многомудрые, но не вполне уместные рассуждения о средневековом отсутствии осознания себя как индивида, что влекло невозможность мыслей о смене военной профессии).( Читать дальше... )

Продолжим некогда описанные здесь темы убийства кондотьеров, писем Франческо Сфорцы и смены места работы.



Прошлый раз я забыл упомянуть, что помимо наёмных убийц и приглашений на пир (с неприятным сюрпризом вместо десерта) в ренессансной Италии был в ходу и более интересный способ устранения неудобных вояк, чуть ли не самый надёжный из всех: казнить их руками их же работодателя, за измену. При этом измены часто оказывались ложными, а огрехи в доказательствах работодатели могли и не заметить в радостной эйфории от подтверждения своих параноидальных подозрений.

Например, самый успешный кондотьер Франческо Сфорца однажды таким образом неплохо отомстил паре своих капитанов. Речь идёт о том случае, когда с его службы убежали к королю Альфонсо Неаполитанскому Пьетро Бруноро, командовавший всей пехотой Сфорцы, и Троило Орсино. Платить каким-то живодёрам, чтобы те вульгарно зарезали беглецов и прислали по почте их уши? Фу, это же как минимум неинтересно! Несколько умело подделанных писем, подброшенных в правильные места — и пара товарищей вместо нового места работы, зарплаты и соцпакета получили десятилетний отпуск в испанских темницах. Как вы догадываетесь, с шекспировским изяществом Сфорца обеспечил получение Альфонсо фальшивых писем Бруноро и Орсино, в которых те якобы собирались предать своего нового работодателя. Так что десять лет — это было гуманно, обычно в таких случаях кондотьеры лишались головы, причём по сей день мы так и не знаем, сколько вменяемых им предательств были настоящими, а сколько — не очень.

Из книги Николаса Хеншелла "Миф абсолютизма" (не новой, не особенно точной, но довольно интересной, цит. по русскому переводу 2003 г.):

"В данный период [XVIII в.] французский и английский монархи стремились окружить прерогативные, то есть государственные, дела божественным ореолом. Политика преподносилась как тайное тайных, дело, недоступное простым смертным. Во Франции проявить интерес к политике без прямого приглашения короля означало оскорбить величие монарха. Калонну однажды пришлось извиняться перед Людовиком XVI за употребление этого запретного слова. Однако британская историография уже давно придерживается мнения,что интерес общества к управлению государством был вполне обоснованным и законным, по крайней мере после революции 1688 года. Это не так. Роль прессы и общественного мнения неизменно преувеличивалась британскими историками, поэтому люди периода правления Георгов становились похожи на англичан викторианской эпохи. Реконструкцию подлинной исторической реальности в этой области начали Блэк и Кларк [Black J. 1987. The Origins of War in Early Modern Europe. Clark J. 1982. The Dynamics of Change: The Crisis of the 1750s and English Party Systems.]. Даже в 1750-е годы политика была слишком важным предметом, чтобы представлять её на обсуждение широкой общественности. Двор в Сент-Джеймском дворце и парламент в Вестминстере были замкнутыми мирами, и поступавшая оттуда информация строго контролировалась. Освещение политики в прессе сводилось к скупым сообщениям о должностных перестановках: комментарии событий сводились к минимуму. Передавать содержание парламентских дебатов запрещалось до 1770-х годов. Большинство политиков избегало публичного обсуждения политических вопросов, слишком тонких для понимания простых людей. Общественное мнение не играло важной роли, поскольку считалось, что оно направляется политиками в выгодном для них направлении: впрочем, так оно и было. Действия Чатема и Уилкса часто оценивают так, как будто они попали во времена Гладстона. Если в ганноверскую эпоху массы следовали призывам политиков, это объяснялось тем, что они прибегли к подкупу, а вовсе не контролировали средства массовой информации. Считается, что "война из-за уха Дженкинса" началась после бурного возмущения английского общества тем, что солдат испанской береговой охраны отрезал ухо у капитана английского судна. Теперь, однако, ясно, что сложившаяся в тот момент внешнеполитическая обстановка повлияла на развёртывание военных действий гораздо больше, чем требования парламента и прессы, и тем более, чем ухо Роберта Дженкинса, левое или правое, отрезанное или оторванное".

В свою очередь, тоже воздержимся от ненужного обсуждения.

Можно только представить, какой головной болью для королевских чиновников XVI века была доставка зарплаты армиям, ведь и ценные бумаги ещё не развились до необходимой степени, и деньги были совсем не бумажными.

Надо помнить для ощущения масштаба войны в тогдашней экономике, что армии по размеру обычно превосходили большинство тогдашних городов, а деньги требовали каждый месяц (тем более, что ландскнехты и швейцарцы, составлявшие основную массу французской пехоты, отличались крайней щепетильностью в вопросах задержек зарплаты). При этом полководцы как будто из вредности и желания насолить казначеям имели привычку совершать хаотичные перемещения, желательно по охваченным войной территориям, что ставило ребром вопрос «последней мили», даже если основной путь облегчили банки и чеки.

Конечно, определённые меры помогали снизить остроту проблемы: так, иногда решались допустить задержку платежей, чтобы доставить всё за раз и раздать нужную сумму по рукам. Возить с армией кучу денег впрок никто не любил. Например, французским королям армия, с которой не стыдно было выходить на войну с Габсбургами, обходилось в 500-700 тысяч турских ливров в месяц (турский ливр — это лишь счётная денежная единица, равная 20 турским солям, которые тоже были лишь счётными и делились на 12 денье; основная золотая монета, écu d’or au soleil, стоила 36 солей 3 денария в 1498 году и 60 солей или три ливра с 1574, вес 3,375 г., т.е. ежемесячные 700 тысяч ливров в золоте — это почти 790 кг, а в серебре — более 9 тонн). Понятное дело, удобно было как можно большую часть средств перевозить в золотых монетах, но с золотом порой бывали проблемы, что сильно увеличивало вес груза.


( Читать дальше... )

ov_20 поделилась отличной памяткой для всех, кто мечтает о карьере римского императора:

"средний срок правления - 6 лет,
шансы
- быть убитым собственными солдатами - 24%
- быть свергнутым (или отречься) - 12 %
- умереть от болезни (включая оспу, инсульты и апоплексические удары) - 11%
- умереть от старости - 10%
- быть убитым семьёй или придворными - 8%
- умереть в бою - 8%
- быть казнённым (к примеру, узурпатором) - 8%
- покончить жизнь самоубийством - 7%
- умереть как бы "случайно" - 5%"

Хорошие были времена.
И ведь это всё в эпоху отсутствия телевизора. Сложно представить, насколько активнее меняли бы римляне своих лидеров, если бы те ещё и с экрана не сходили (портреты на монетах не в счёт, монеты всем нравятся). Мол, извини, господин политик, ничего личного, но — мы устали, ты уходи.

Стыд какой: сегодня этому журналу исполнилось аж девять лет. Чувство неловкости, неизбежной при мысли о столь знаменательной дате, отчасти умалено лишь тем, что желание написать пост возникает у меня всё реже.

Секрет преодоления пагубного зуда в области пальцев и клавиатуры очень прост, и я смело могу поделиться им с другими страждущими.

Главная успокаивающая мысль весьма банальна, но при этом многими забыта: вас всё равно поймут не так, как вы хотите. Мне больше всего нравится, как это выразил sam_newberry в рамках дружеской критики: «У преподавателей, юристов и учёных есть заблуждение — что всё можно объяснить словами. А это не так. Как ни оттачивай формулировки, как ни разжёвывай подробности, как ни вычищай двусмысленности, каждый услышавший/прочитавший всё равно увидит что-то своё. Потому что единого информационного поля нет. И объективности нет. Каждый из нас живёт в своей собственной личной матрице и видит окружающий мир сквозь очень мутное и очень кривое стекло своего мировоззрения. И понимают друг друга те, у кого матрицы похожи и коэффициент преломления стекла близок. а прочие не способны понять в принципе. Психология — грустная (лже)наука, да».( Читать дальше... )

Одно из самых увлекательных занятий для любителя истории — это обратное путешествие по ссылкам, которыми уважаемые авторы подкрепляют свои слова. Нет, речь не об умышленном мошенничестве, вроде популярного когда-то метода «собственные мысли защити сноской на несуществующие слова Маркса-Энгельса-Ленина, всё равно никто не полезет проверять их в ПСС». Речь о тех случаях, когда умные исследователи действуют вполне добросовестно, но с текстом иногда происходят довольно любопытные метаморфозы, незаметные авторам.

Например, чем чревато выстраивание цепочки, в которой только первый историк ссылается на первоисточник, а каждый следующий — на предыдущего историка? Не только тем, что для нахождения истоков нам нужно намного больше времени, чем Джеку Бауэру на выбивание информации из очередного террориста. Проблема скорее в том, что нередко с каждым звеном цепочки информация искажается или меняет степень доверия.

Пример первого случая (здесь и далее настоящих имён я уж не буду называть, не просите): в первоисточнике и у первого историка дистанция в «100 шагов», у второго историка уже «100 футов», у третьего «100 ярдов», у четвёртого «100 метров», хотя для всех английский язык вроде бы родной.
Ещё пример: историк Джон пишет «А Макиавелли прав, в 16 веке солдаты со щитами и мечами стали обычным делом, например вот в отряде из 10000 ландскнехтов в 1550 году 3000 были вооружены мечами и баклерами!» и ссылается на историка Билла. Смотрим у Билла: опа, у него написано, что из 10000 ландскнехтов было 3000 с двуручными мечами. Уже весело. Идём в первоисточник, на который Билл ссылается, а там просто 10000 ландскнехтов, без указания, у кого какое оружие. Так что то ли фантазии, то ли не тот источник указал.( Читать дальше... )

"Попаданцы" по-испански
Рубрика «Из жизни совершенно сумасшедших и непонятных типов».

Конечно, просится на язык «гвозди бы делать», но правильно говорил как-то Тимофей Баженов (его передачи -- это почти единственное, что я смотрю по тв) -- с гвоздями проблем бывает не так много, как с гнущимися ложками, так что «ложки бы делать из этих людей!».

Поскольку в ближайшие дни и мне, и многим другим уже будет не до блогов, заранее поздравляю вас, дорогие читатели, с наступающим Новым Годом. Не болейте, чаще беритесь за книги, сохраняйте спокойствие в схватках с абсурдным миром и всегда держите порох сухим.

Традиционная поздравительная открытка прилагается:


За сим удаляюсь на отдых (всё ещё не верится, что предновогодний рабочий штурм унд дранг закончен), до новых встреч в следующем году!

Говорят, вербовщики и пахари в XVI веке по всей Европе мечтали о разном. Земледельцы молились о богатом урожае, а капитаны о голодных годах, ведь только тогда скудное жалование могло заманить в солдаты достаточно бедняков. Раз так, то конец XVI века был исключительно удачен для тех, кто звал записываться под королевские знамёна. Ещё с середины столетия зимы становились всё дольше и злее, а лета и осени холоднее. Одновременно продолжало увеличиваться население, давно переплюнув цифры, которые были до Чёрной Смерти. Сельское хозяйство и так не успевало производить достаточно еды, а холода и вовсе уменьшили урожайность, ведь переход на более морозоустойчивые культуры не мог произойти быстро. В итоге к концу века перенаселение и холода привели к катастрофическим последствиям.

В Англии неурожай и голод 1595 года современники сочли самым страшным за всю известную им историю. Они не знали тогда, что 1596 и 1597 будут ещё тяжелее, поскольку их придётся встречать уже без запасов с прошлых лет. Первой реакцией правительства, естественно, стало регулирование рынка зерна: контроль над поставками из-за границы, сдерживание цен, жёсткие наказания для тех, кто придерживал зерно в ожидании ещё большего роста цен... А с наступлением зимы вниз летели указания усилить заботу о голодающих. Например, на Рождество 1596 года тайный совет напомнил архиепископам Кентерберийскому и Йоркскому о том, что в эти тяжёлые времена королева Елизавета с повышенным вниманием заботится о бедных, и священникам тоже надо усилить работу в этом направлении, ибо нерадивые будут наказаны.

Честно говоря, сам по себе английский кризис конца XVI века не так уж интересен. Важнее то, как суровые зимы позволили увидеть несколько примечательных особенностей тогдашнего общества:( Читать дальше... )

Раз.

Данный плакат посвящён тому, что Иисус устарел. Он говорил «продай одежду свою и купи меч», а автор плаката утверждает, что правильнее на деньги, вырученные по договору продажи одежды, приобрести ружьё.

Два.

А этот плакат посвящён тому, как важно быть бдительным и хорошо вооружённым, даже присев по нужде. Ведь японская история богата случаями, когда беспечность в этом деле стоила жизни уважаемым господам.

(Если серьёзно, то это из японской «Книги, показывающей тридцать две позиции» (Sanjuni-so Ezu), которая является копией 1607 года с рукописи 1595 г. и содержит тридцать всевозможных способов стрельбы, в том числе из лодки, сидя в седле, лёжа на спине и положив ствол на поднятые вверх ноги и т.д. Каждая картинка сопровождается ценными указаниями типа «колени врозь!» или рисунками типа тренировочной стрельбы по пленникам со связанными руками (отважно!). Взял из одной статьи Джеффри нашего Паркера; жалею, что потерял где-то скан полной серии).


А это просто за компанию - из всем известного источника (гравюры впервые изданы в 1607 году по рисункам 1596-1598). Интересно, что эти близкие по времени учебники совершенно отличаются по своему содержанию. В отличие от японского, голландский не учил 30 интересным позициям. Он учил всего одной, самой банальной и единственной нужной солдату, и разложил по полочкам каждое движение (самая медленная, но самая безопасная последовательность - хотя многие забывают, это был не боевой устав, а пособие офицеру для обучения полных дилетантов, опытные солдаты могли пропускать ряд этапов для ускорения или делать что-то иначе). «Я возлагаю надежды на бога, а также на постоянные тренировки моих солдат», ответил как-то заказчик этого учебника Мориц Оранский на вопрос о целесообразности решающей битвы.

Update: вот наконец нашёл это японское положение для стрельбы лёжа «по летающим нинзям». Копия с книжного разворота, так что не фонтан, но хоть что-то.